Поделиться

Хранитель исчезающего искусства


Интервью: Ильяс Хаджи и Настя Индрикова


Каллиграф по арабскому письму из дагестанского села Ахты Ширинбег Мирзоев — один из главных энтузиастов в республике. Он ездит по заброшенным аулам в поисках вековых манускриптов, преподает в школе, помогает имаму местной мечети, а еще привлекает специалистов из Москвы реставрировать старинные книги. В интервью QRM Ширинбег рассказывает, где учился писать вязью, зачем работает с детьми и как делает у себя дома пергамент и чернила.

Хранитель
исчезающего
искусства


Интервью: Ильяс Хаджи и Настя Индрикова


Каллиграф по арабскому письму из дагестанского села Ахты Ширинбег Мирзоев — один из главных энтузиастов в республике. Он ездит по заброшенным аулам в поисках вековых манускриптов, преподает в школе, помогает имаму местной мечети, а еще привлекает специалистов из Москвы реставрировать старинные книги. В интервью QRM Ширинбег рассказывает, где учился писать вязью, зачем работает с детьми и как делает у себя дома пергамент и чернила.

НАСТЯ ИНДРИКОВА: Что вы начали раньше — заниматься каллиграфией или собирать книги?

Книги я собираю с тех пор, как начал делать намаз, то есть сразу после окончания дербентского Исламского университета. Я любил историю, много читал про Дагестан, Кавказ и кавказские войны. Все тексты были на русском, но наши предки писали на арабском, поэтому книги по этой теме на арабском мне кажутся более правдоподобными, подлинниками.

НАСТЯ: То есть вас заинтересовала в первую очередь история Дагестана.

Да, искра оттуда. Во времена Советского Союза была программа по переселению с гор. При переселении все книги и записи, которые были связаны с религией и арабской письменностью, оставляли в селах, потому что боялись репрессий. Их прятали в гробницах, старых мечетях и святынях, в пещерах и трещинах, в сараях оставляли, закапывали. Везде, где могли. Люди были религиозные, как попало книги не бросали, поэтому мы знаем приблизительно, где ищем. Во-первых, понятно, где мечеть в селе может быть. Во-вторых, остались старики, которые помнят, где оставляли книги, — с их слов мы ищем. Собираются экспедиции — ездим с моими учениками. Нам же недалеко, 20 километров максимум.

ИЛЬЯС ХАДЖИ: Вы прямо в заброшенные села ездите? Эти книги — это летописи сел, история?

Да, там до сих пор находят книги, очень много! В основном находим Кораны, шариат, хадисы, тексты по истории тоже бывают. Недавно приехали туристы, русские ребята, и в старом селе нашли книги. Они сообщили нам — я поехал и забрал.

НАСТЯ: Вы, получается, преподаете.

Я учитель. Преподаю все: и то, что связано с религией, и что с ней не связано. У нас четыре общеобразовательные школы и еще две религиозные, при мечети. Я директор одной из них. Ходят в нее и мальчики, и девочки. До обеда — одни, после обеда — другие. Или меняются.

НАСТЯ: Арабский вы в Исламском университете учили?

Что хорошо в Дагестане: в религиозных школах все преподают на арабском. Но у нас нет мастеров по каллиграфии. Да, каждый ученый, если он имам или хатиб, пишет, но обычной гелевой ручкой. Я как художник очень любил русскую каллиграфию и арабскую письменность. Мне помогли найти учителя в Турции. У него студентов с каждым годом все меньше и меньше становилось. Когда я приехал, их было 10–15, большинство девушки.

Все расходные материалы очень дорогие — чернила, калямы*, бумага на вес золота. Но из-за того, что я из России, мне все бесплатно давали, дарили. Они в шоке были, что я приехал. Тем более когда узнали, что мне 40 лет. «О! Старик приехал». Каллиграфии учиться нужно восемь лет: на одну букву уходит несколько месяцев. Сперва получают художественное образование, потом переходят к каллиграфии. Я говорю: «У меня времени нету столько!» Я художник, мне легче так было: посмотрел сразу визуально, сделал задание, сдал, уехал обратно, взял задание с собой, приготовил уроки, приехал обратно в Стамбул. Там оставаться трудно и дорого.

* — Заостренный стержень из тростника, который используется для каллиграфического письма.

ИЛЬЯС: У вас художественное образование?

Да. Матушка работала в школе ковроткачества. Я однажды пошел к ней, чтобы взять клей. В советское время его было непросто достать. Когда зашел, рисунки мне так понравились, что я решил: это — мое. Проучился два года в художественной школе, уже потом окончил религиозную. И все равно в конце концов стал заниматься художественной работой. Каллиграфия, как и ковроткачество, — это творчество.

НАСТЯ: Вы говорили, что, когда хотели учиться каллиграфии, учителей не было. Сейчас они не появились? Не стало лучше в этом плане?

Сейчас у меня есть ученики и ученицы, с которыми мы занимаемся два-три раза в неделю. Мы же сельские, у нас насчет уроков проще: позвал ночью, поставил самовар, до утра можно чай пить, писать, рисовать, смеяться. У нас нет строгого расписания, это свободное учение. Главное, чтобы польза была. Как и в любой профессии, главное, чтобы толк был от человека.

НАСТЯ: Какие материалы для каллиграфии вы сами делаете? Бумагу?

Бумагу я заказываю из Китая, но обработку в растворах мы сами делаем. Потом шлифуем и полируем каждый лист. До шлифовки бумага как салфетка — невозможно писать калямом. Раньше к раствору добавляли полынь, чтобы черви не съедали. Поэтому наши дагестанские ученые говорили: когда книгу листаете, нельзя смачивать пальцы слюной. Мы думали, это чтобы не испачкать, а дело было в полыни, она ядовитая.

НАСТЯ: А чернила?

А чернила и покупаем, и сами делаем: из сажи оливкового масла и абрикосовой косточки. Из косточки — это убийство, десять рабов надо. Я однажды начал и не смог до конца довести, у меня нервы сдали. Ты весь в саже, дома бардак, на улице костры. С маслом проще: наливаем в емкость, чтобы копоть собрать. После этого берем ее на чистую бумагу, закрываем в сырое тесто — и в духовку. Тесто полностью должно стать черным, сгореть. Потом открываем, тесто убираем, сажу бросаем в железную скобу, заливаем дождевой водой и перемешиваем пять тысяч раз минимум. Сначала по консистенции как сметана, потом как масло. А если из косточек — молоть без остановки три дня. Раньше почему легко было? Потому что в медресе есть 10–40 учеников. Они все делали. А мне одному вообще не вариант.

НАСТЯ: У вас же тоже есть ученики…

Мои ученики на завтрашний же день закончатся, никто не придет, это эксплуатация. Лучше покупать. Из китайского мне очень нравится тушь: она как масло, густая.

ИЛЬЯС: Сейчас самим делать смысла нет?

Конечно! Но что интересно, у покупных чернил цвет другой, и ими на пергаменте тяжело писать: все смывается и плохо держится. А те, что сам делаешь, они, как эмаль, ложатся аккуратно.

Я пергамент тоже делал. В старинных книгах нашел рецепты на арабском. Когда начинал, все жаловались — родители, соседи, жена, дети. Такая вонь, такой запах! Вокруг только один я, обвязанный тряпкой, и мухи. Невозможно подойти, ядерная бомба! Грязная работа. В прошлом году обработал штук 50 козьих шкур, на каждую уходит около недели. Мы ее мочим, заворачиваем в трубочку шерстью внутрь и оставляем на три-четыре дня под солнцем. Открываем и смотрим, шерсть ушла или нет. Когда кожа на грани гниения, шерсть должна отойти. Пергамент — это три слоя. Нижний слой — это жиры, куски мяса. Верхний слой — это шерсть. А внутри слой — чистая бумага. Верхний и нижний слои убираются специальным ножом — я его форму искал в музеях, нашел и сделал. Затем пергамент нужно растягивать. Сухой пергамент тоже нельзя оставлять просто в листе: со временем он искривится. Или надо на рамке растянуть, или в палки специальные.

Что интересно, когда шкура влажная, от запаха невозможно дышать, а высохла — все. Понюхай! Какой запах, какая гниль? Вообще запаха нет. Коз режут к зиме, их шкуры никому не нужны — их выкидывают, а мы собираем. Через два дня Курбан-байрам, валом шкур будет, бери — не хочу. Так что кожа не проблема. Проблема, что цех нужен отдельный, чтобы во дворе летом, на такой жаре, с гнилыми шкурками не возиться.

Писать на пергаменте одно удовольствие. Ты знаешь, что его невозможно купить или попросить. Сам сделал и кайфуешь от этого — его ни у кого нет. Мне сокурсники, ученики и друзья говорят: «Не надоели тебе еще эти вещи из I века? Ты куда идешь? Все вперед двигаются, а ты назад. Люди не пишут на пергаменте. Тебе зачем он нужен?» Они не понимают меня, а я их не понимаю.

НАСТЯ: А вы с учениками делаете какие-то выставки?

Это большая работа, и для этого финансы нужны. У нас в селе такие выставки не нужны: у всех дома есть свои книги. У меня тоже все были, все про книги знают. Для нас это не новость. В больших городах нужно выставку делать.

ИЛЬЯС: Это как минимум в Дербенте нужно делать.

Да, но где гарантия, что я потом смогу их сохранить? Это все бесценные рукописные книги. Мы смотрим на них как на книги. А есть люди с другими взглядами: для молодого это Lada Priora или джип. Сейчас многие книги продают. Зачем продавать? Это твое, что ли? Мы религиозные книги не продаем и не дарим, просто передаем другому ученому после себя. Мы не имеем права. На каждой книге написано автором: запрещено продавать, запрещено дарить. Книги переходят в мечеть или в медресе. К тем, кто там занимается и обучается. Религиозные книги — это не собственность. Они общественные, достояние всего Дагестана. Я хранитель, не больше. Аллах выбрал меня, мне выпала честь. Я очень благодарен ему, потому что это целая сокровищница.

ИЛЬЯС: А если будет возможность их оцифровать?

Многие говорили. Я отвечаю: приезжайте ко мне, живите сколько хотите, я все содержание на себя беру, только работайте. Из Питера были ученые: «Ты в горном селе, у тебя столько книг, и никто не знает об этом?» — «А что я должен делать, кричать в Кремле, что у меня книги есть?» — «Их нельзя так хранить». — «Пожалуйста, приезжай, делай, поставь свой аппарат, я даже слова не скажу». Иногда открываю книгу, о белую простынь очищаю ее — там черви. Такие книги есть у меня, если на свет посмотреть — как из пулемета расстреляли. Все в дырках. Для реставрации нужна бумага, но у нас во всей России нет такой бумаги. Где я только не искал! Я смотрел по клеймам на бумаге в двухсотлетних Коранах — там можно прочитать название завода, писал друзьям-реставраторам в Москву и Санкт-Петербург, чтобы помогли. В таком-то городе такие-то заводы были. Я им фотки отправляю. «Эти заводы знаешь когда закрыли? При императоре последнем». Следа даже не осталось.

Я учился в Азербайджане на переплетчика, и мой знакомый повел меня в один архив. Там по обложке и переплету сразу был заметен Коран из Дагестана. Открыл, посмотрел. В каждом Коране сзади запись бывает от автора: кто написал, кто переписал, как, зачем и почему, кому был подарен, кому передан. «Это же наша книга!» — говорю. «Ты умеешь читать на арабском? А чего там написано?» — спрашивают. Я говорю: это Коран Сарухай-хана, он подарил его ахтынской Джума-мечети. Они были в шоке! «Как это — с ахтынской мечети?» Я говорю: «Или мы продали, или вы украли, или еще как-то к вам попал. Книга наша. Сарухай-хан отдал как садака* в мечеть за своего сына, который болел. Там же открылся лист с родословной Сарухай-хана, полностью до дяди пророка, Хамзы. Я все записал, фотки сделал, приехал, показал лакской группе историков. Это для них была суперновость, потому что в России не нашли историка, который мог сказать родословную Сарухай-хана именно оттуда. Вот так история лежит, в каких-то книгах валяется, в библиотеках. Я бы сам сделал музей, но мне одному трудно. За ним надо смотреть. Книги же нельзя так оставить. У них там вакуумные колбы, формалин, ядовитые газы они пускают. Куда я пущу газы ядовитые? Одна комната.

* — Милостыня или пожертвование в исламе.

НАСТЯ: У вас есть старые книги не на арабском?

Я ценю любой труд. Хоть книга еврейская, хоть христианская, но, если она старинная, я как зеницу ока ее буду хранить. В нашей крепости была церковь. В советское время ее превратили в школу-интернат, потом в клуб, потом в столовую. Мы в детстве там играли в прятки. Недавно там нашли иконы. Как мы прятали книги, христиане так прятали иконы. Мы же знаем, что они тоже цену имеют, — позвали батюшку из Москвы, сказали, что нашли лики, они пришли и забрали. Мы не продали, не выбросили, не сожгли — просто сообщили и отдали.

НАСТЯ: Есть какое-то самое любимое издание из вашей библиотеки?

Коран — это самое любимое, кроме него самое-самое любимое — это жена.

ИЛЬЯС: А есть книги известных авторов, имамов дагестанских, Ярагского? И ваша самая старая грамматика — она откуда?

Грамматика из библиотеки великого ученого Мирзы аль-Ахты. Мне ее родственники отдали. В 1917-м был сильный голод, и они целую библиотеку за зерно отдали. Книга — мешок зерна. Но что-то прятали в хлеву: закрывали в войлок, а сверху навозом, чтоб не заметили. Во времена коммунизма очень много книг сожгли или продали туркам: у нас в основном они покупали. У Мирзы еще была книга толкований снов, я долго ее искал — не нашел. Когда он был в Дербенте, то встретился с одним ученым, у которого была маленькая книга толкований снов. Мирза хотел ее переписать, но времени не было. Он что сделал: отдал двух быков с повозками за нее (это как джип, получается, сейчас), сел на коня и уехал. Все говорили, что он дурак, сумасшедший. Его невестка рассказывала: «Когда меня забрали замуж в дом мужа, я утром спустилась в подвал — книги, на чердак — книги, дома — книги, в кухне — книги. На лестнице — книги. В каждой щели — книги. Из личных вещей тестя были: кувшин, бурка, кинжал и книги. После его смерти мы не знали, куда эти книги деть. Столько было у одного!» И так у каждого ученого в Дагестане было. Говорят, что Дагестан неграмотное место. Дагестан сейчас стал неграмотным, после того как советские власти все отобрали, всех убили, всех ученых, всех грамотных людей заставили, как ишаков, работать на заводах, в колхозах, на фабриках. У каждого в Ахтах — в любой дом заходи — старые книги остались от предков. Они без технологий, камышами*, целые библиотеки писали. Все учились писать грамотно.

* — Имеется в виду калям — заостренный стержень из тростника, который используется для каллиграфического письма.


ФОТО И ВИДЕО: Алиса Кучинская

Stay up-to-date with our stories about Qatar and Russia

Stay up-to-date with our stories about Qatar and Russia